Список форумов BenZion | Forum BenZion | Forum
BenZion.Ru | Гостевая | Каталог релизов
 
 FAQFAQ   Правила форумаПравила   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияPM: Войти и проверить личные сообщения   ВходВход 

ПАТРИАРХ РУССКОГО ШАНСОНА МИХАИЛ ГУЛЬКО

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов BenZion | Forum -> Музыкальная беседка
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
ticklish
Aктивный форумец
<span style='color:#DD6811;'><b>Aктивный форумец</b></span>


Возраст: 72
По гороскопу: Водолей
Пол: Пол:Жен
Зарегистрирован: 02.11.2012
Сообщения: 272



СообщениеДобавлено: 31 Мая 2013 08:04    Заголовок сообщения: ПАТРИАРХ РУССКОГО ШАНСОНА МИХАИЛ ГУЛЬКО
Описание:
Ответить с цитатой

Дмитрий ГОРДОН
«Бульвар Гордона»

Патриарх русского шансона Михаил ГУЛЬКО:
«Кто-то утверждал, что мать у него — русская, а отец — юрист,
а у меня иначе: мама — певица и пианистка,
папа — главный бухгалтер и ревизор»



«То, что делал я, как мне объяснили, мало кто мог:
я играл, пел, вел концерт, что-то сочинял и
рассказывал — за это ведущие больше артистов,
оказывается, получают»


Сегодня на Родине наш бывший соотечественник всего лишь гость, зато в Штатах, где проживает уже больше 30 лет, едва ли не основная достопримечательность Брайтона. Но главное — дядя Миша, начавший свою карьеру в 60-е, по-прежнему любим зрителями

В прессе и афишах Михаила Гулько называют часто Человеком с аккордеоном, и это немудрено: без любимого инструмента, освоенного еще в детстве, музыкант себя не представляет, да, наверное, и не помнит. «Так вот и иду — с гармошкой по жизни», — шутит дядя Миша, прошедший не одну страну и даже не один континент.

Судите сами: родился в Харькове, шахты проектировал на Донбассе, для моряков играл и пел на Камчатке, а для посещавших Советский Союз иностранцев — в ресторане московского «Интуриста», а потом вдруг, в одночасье, сделал еще тот кувырок через голову и оказался в Западной Европе, откуда попал в Америку. В наших краях он теперь только гость, в Штатах же — едва ли не главная живая достопримечательность русского Брайтона, где не знать, кто такой Misha Gulko, не просто стыдно, а даже подозрительно. Особенно после того, как The New York Times посвятила ему — самому популярному в этом огромном мегаполисе исполнителю русской песни — большущую, на две газетные полосы, статью.
Гулько лично знаком с мегазвездой Голливуда Лайзой Миннелли, пел для миллиардера Арманда Хаммера, Примадонна советской эстрады Алла Пугачева посвящала и дарила ему стихи, Людмила Гурченко трогательно описывала в своих воспоминаниях, а известнейший автор-исполнитель Михаил Круг, к сожалению, трагически погибший, считал своим учителем, наставником и другом... С одной стороны, удивительно, а с другой — удивляться, в принципе, нечему: в общении Михаил Александрович на редкость легок, прост и доброжелателен. Юморной, обаятельный, самокритичный — может, поэтому и свои бесконечные странствия, перелеты-переезды, воспринимает легко и к жизни в абсолютно чужой стране, диаметрально противоположной СССР, откуда уехал в 80-м, давно уже приспособился.


«К счастью, я достаточно быстро понял, как нужно устраиваться на работу, — с улыбкой признается дядя Миша. — Когда просто в какой-нибудь кабак приходил и спрашивал, не нужен ли там музыкант, мне всегда отвечали одно и то же: «Спасибо, нет» — и я решил: ходить по кабакам надо непременно с аккордеоном и играть на нем сразу, как только переступлю порог. Можете мне не верить, но это работало: меня принимали тут же — наверное, такого пробивного в Нью-Йорке еще не видели...».
Сложа руки Гулько никогда не сидел, что далекая Америка окажется для наших эмигрантов настоящим раем, не ждал и день за днем самостоятельно ковал свое счастье — из таланта и умений. Результат — абсолютно заслуженная слава патриарха русского шансона, чье творчество знают не только на Брайтон-Бич, но и на Родине, куда дядя Миша регулярно наведывается с гастролями, а работы, слава Богу, хватает: то сольные концерты дает, то в корпоративах участвует, то в так называемых сборных солянках с коллегами — другими шансонье — выступает.
Впрочем, «шансонье», мне кажется, — слишком узкое для Гулько определение, ведь как настоящий универсал, прошедший огромную ресторанную школу, Михаил Александрович с удовольствием исполняет все, что угодно: и народные песни, и романсы на стихи великих поэтов, и песни военных лет, да и шансон у него совсем не тот, который звучит в маршрутках, а дорогой, качественный. У каждой вещи своя история, смысл и мораль, взять хотя бы «Окурочек» Юза Алешковского, где в нескольких куплетах уместилась искореженная советскими лагерями судьба...
Кстати, о том, где, с кем, когда и сколько Гулько сидел, по бывшему Союзу до сих пор ходят легенды, хотя в своих интервью дядя Миша не раз признавался: за колючкой бывал, но только с концертами, а что люди верят, будто каждый раз он поет о себе и своей нелегкой доле, так это, извините, не к нему — к Станиславскому.


Сдается мне, Константин Сергеевич тоже поверил бы, потому что на сцене — будь то большой и пафосный Кремлевский дворец или маленькая площадка в ресторане — Гулько органичен, естественен и так же, как в повседневной жизни, напрочь лишен звездных понтов. Главное для него как для артиста — быть, а не казаться, поэтому, начавший свою карьеру в далекие 60-е, Михаил Александрович до сих пор любим публикой и творчество его по-прежнему актуально.
К слову, о том, сколько ему лет, говорить дядя Миша не любит, и не потому, что молодится или стесняется, а оттого, что паспортный, календарный возраст особого значения для него не имеет, ведь творить и влюбляться не поздно, считает он, никогда.
16 лет назад Михаил Гулько познакомился с женщиной, которую мечтал встретить давно, — скромной учительницей русского языка Татьяной, и теперь уверяет, что счастлив и что реализоваться и найти свое место под солнцем можно где угодно, даже вдали от земли, на которой родился и вырос. Если только очень искать и по-настоящему этого хотеть...

«КАК ПОЧТИ ВСЕ ТОГДА, МЫ ЖИЛИ В ОЖИДАНИИ СТУКА В ДВЕРЬ»

— Дядя Миша, доброе утро, хотя я уже, признаться, запутался, что здесь, в Нью-Йорке — день, ночь?
— Дима, я сам запутался! Недавно с очередных гастролей домой прилетел и привыкнуть к тому, как меняется время, не успеваю.
В интервью надо бы «Михаил Александрович» говорить, но язык не поворачивается, поэтому буду вас, как всег¬да, звать дядей Мишей...
— С легкой руки Круга (царствие ему небесное!) так все и называют.

— ...да, как Шульженко, Гурченко, Во¬дяной, Эфрос, Мулерман...

— ...а каким этот город был до войны?
— Это столица Украины была, пока вы, киевляне, в 34-м году статус стольного града у нас не отняли. (Смеется). Харьков... Масса проектных институтов (в одном из них — «Южгипрошахте» — я работал), множество высших учебных заведений, фабрик, заводов... В начале войны Харьковский завод транспортного машиностроения эвакуировали в Челябинск (мы с мамой тоже там были) и на базе его и ЧТЗ — Челябинского тракторного — выпускали танки.
— Кем ваши родители были?
— Ну, кто-то утверждал, что мать у него — русская, а отец — юрист, а у меня иначе: мама — певица и пианистка, папа — главный бухгалтер и ревизор, в книжной организации, которая КОГИз называлась, служил. Дедушка был купцом второй гильдии, шил форму для царской армии, у него были фабрики и собственные дома, в том числе на улице Клочковской, где мы имели потом коммунальную квартиру со всеми удобствами во дворе... Детей он учил в Берлине, и папа все время говорил по-немецки — оттуда я несколько слов помню. В 1914-м, когда Первая империалистическая война началась, дед решил перевезти детей в Россию, а старший папин брат к тому времени достиг призывного возраста, и не¬мецкое правительство его не отпустило. Так семья разорвалась, и мы постоянно ждали проблем, во всяком случае, такие детали, как знание иностранного языка, пребывание за рубежом и есть ли у него там родственники, отец всегда опускал...
— Кошмар!
— Да, мы, как почти все тогда, жили в ожидании стука в дверь. (Стучит по столу).
— Между двумя и пятью утра...
— Так точно.
— Людмила Марковна Гурченко, с которой много лет вы дружили...


— ...и которая, кстати, с моей улицы — Клочковской...
— ...рассказывала мне, как для нее началась война: как бомбили Харьков, как на Сумской развороченные трупы лежали, а потом в Харьков вошли немцы. Вы начало войны помните?
— Ну как — нас с мамой поместили в вагоны — то ли столыпинские, то ли пульмановские — и в Челябинск отправили. Немцы с Холодной Горы подходили (один из районов Харькова. - Д. Г.), город уже бомбили, а учитывая, что я тогда маленьким был, этот ужас врезался в память. Потом я разрушенные дома видел — правда, в другом районе, а еще четко помню эвакуацию, эшелоны, как приехали мы на Урал, а о том, как немцы в Харьков вошли и что там делали, позже читал и, конечно, сквозь призму своего восприятия преломил.
— Как бы там ни было, война, думаю, не только через вашу биографию, но и через сердце прошла и душу — поэтому вы и записали прекрасные военные песни...
— Моя мама играла на фортепиано и пела и «Темную ночь», и «Синий платочек», а я, маленький, слушал и видел, как она плачет, — ну разве можно это забыть? — и потом, если честно, ничего красивее никто еще не сочинил.

«ГЕНЕРАЛ ГРИГОРЕНКО ПОПРОСИЛ: «МИША, ЗАПИШИ ПЕСНИ ВОЕННЫХ ЛЕТ — ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ГРЕЕТ СЕГОДНЯ ДУШУ»
— Вы с аккордеоном пришли — вы ведь по первому музыкальному образованию аккордеонист?
— Нет, дирижер, хотя сначала горный факультет Московского политехнического института окончил.
— Ну, оттуда дирижеров, собственно, и выпускали...
— Нет, только горных инженеров — сразу принимали (смеется), но долго не выпускали... Потом уже, на Камчатке, в Петропавловске, работая вечерами в портовых ресторанах и имея в течение дня свободное время, я в музучилище поступил — на дирижера, а сейчас хотел бы, в связи с тем, что ты о войне вспомнил, кое-что сыграть. Уже в Нью-Йорке ко мне обратился генерал Петр Григоренко...
— ...знаменитый диссидент...
— ...написавший ходившую по Союзу в самиздате книгу «В подполье можно встретить только крыс...». Он руководил объединением, куда входили калеки, инвалиды, просто ветераны, и попросил: «Миша, если можно, запиши песни военных лет — это единственное, что греет сегодня душу». Я 23 февраля и 9 мая выступал у них на вечерах, и ветераны пели вместе со мной.



— Они же ничего из Союза не вывезли, правда?
— Не смогли вывезти, как сказал Петр Григорьевич, ни орденов, ни медалей, ни нашивок — только раны, поэтому для них я записал к 40-летию Победы альбом...
— ...в 85-м...
— Правильно, и знаешь, что еще меня вдохновило? Я песню услышал, которую они пели, — автор неизвестен, но она меня очень тронула, потому что тема заградотрядов и штрафных батальонов почти не была озвучена. Кроме того, мне рекомендовалось петь то, что актуально, где пьют фронтовые 100 граммов, и все песни, в которых есть слова «налей мне кружку» и тому подобные, я собрал. Эта вот неизвестная совершенно, но когда исполняю ее и для русскоговорящих, и для иностранцев там, где в силу своей востребованности бываю, вижу, что она никого равнодушным не оставляет. Кстати, в России и в Украине, в концертах для ветеранов Великой Отечественной, для афганцев, спецназовцев часто ее пою, поэтому, если ты, Дима, не против, исполню и сейчас...
— Послушаю с удовольствием...
— Ну, как говорится, чтобы помнили! (Поет):
Эта рота, эта рота...
кто привел ее сюда,
кто положил ее вот здесь
под снег?
Эта рота, эта рота
не проснется по весне.
Снег растает, снег растает,
ручейки сквозь эту роту
по болоту побегут.
Нет, не встанет
эта рота, нет, не встанет,
командиры никуда ее
с собой не поведут.
Лежат все двести
глазницами в рассвет,
а им, всем вместе,
четыре тыщи лет.
Эта рота
наступала по болоту,
а потом ей приказали —
и она пошла назад.
В 43-м эту роту
расстрелял заградотряд.
И покуда
эта рота умирала,
землю грызла, лед глотала,
кровью харкала в снегу,
пожурили боевого генерала
и сказали, что теперь он
перед Родиной в долгу.
Лежат все двести
глазницами в рассвет,
а им, всем вместе,
четыре тыщи лет.
Генералы все долги свои отдали,
и медали понадели,
и на пенсии давно.
Генералы мирно ходят городами
и не помнят этой роты,
и не помнят все равно.
Лежит она повзводно, повзводно,
с лейтенантами в строю
и с капитаном во главе,
лежит она подснежно, подводно,
и подснежники растут
у старшины на голове.
Лежат все двести
глазницами в рассвет,
а им, всем вместе,
четыре тыщи лет...
(Плачет). Ну а теперь — стихи. Бориса Слуцкого. (Читает).
Давайте после драки
Помашем кулаками:
Не только пиво-раки
Мы ели и лакали,
Нет, назначались сроки,
Готовились бои.
Готовились в пророки
Товарищи мои.
Сейчас все это странно,
Звучит все это глупо,
В пяти соседних странах
Зарыты наши трупы.
И мрамор лейтенантов —
Фанерный монумент —
Венчанье тех талантов,
Развязка тех легенд.
За наши судьбы (личные),
За нашу славу (общую),
За ту строку отличную,
Что мы искали ощупью,
За то, что не испортили
Ни песню мы, ни стих,
Давайте выпьем, мертвые,
Во здравие живых!
(Снова поет — теперь уже Высоцкого):
На братских могилах не ставят крестов,
И вдовы на них не рыдают,
К ним кто-то приносит букеты цветов,
И вечный огонь зажигают.
Здесь раньше вставала земля на дыбы,
А нынче — гранитные плиты.
Здесь нет ни одной персональной судьбы,
Все судьбы в единую слиты.
А в вечном огне виден вспыхнувший танк,
Горящие русские хаты,
Горящий Смоленск и горящий Рейхстаг,
Горящее сердце солдата.
У братских могил нет заплаканных вдов —
Сюда ходят люди покрепче.
На братских могилах не ставят крестов,
Но разве от этого легче?..
Из книги Михаила Гулько «Судьба эмигранта».

«Весной 1985 года, на 40-ю годовщину Победы, я выступал перед ветеранами войны, и после концерта ко мне подошел легендарный генерал-диссидент Петр Григорьевич Григоренко: «Миша, у нас, фронтовиков, есть к вам разговор. Хотим попросить записать наши любимые военные песни — ни у кого лучше вас это не получится. Со своей стороны поможем с арендой студии — возьметесь? Порадуете нас?».


Я загорелся идеей записать такую пластинку, но сознавал, сколь ответственная задача на меня ложится.
...В штате Пенсильвания, что в нескольких часах езды от Нью-Йорка, есть местечко под названием Поконо — среди русской эмиграции модно покупать там дачи. Во-первых, недорого, во-вторых, рядом, а главное — природа очень похожа на среднюю полосу России: речки, озера, хвойные леса — красотища! Есть там не¬большой домик и у меня — туда я приезжал (и приезжаю) отдохнуть после бессонных ресторанных ночей.
Кто не работал в кабаках, не представляет, сколь изматывает труд ресторанного музыканта. Мне было лет восемь, когда мальчишкой попробовал затянуться папиросой, — меня тут же стошнило, и с тех пор никогда не курил, но когда в Нью-Йорке пришел к врачу, после обследования он сразу спросил: «Давно курите? Бросить не пробовали? У вас все легкие забиты».
Все оттого, что многие годы я про¬вел в прокуренных помещениях.
Как правило, выступление на ресторанной сцене заканчивалось часа в четы¬ре утра — я шел домой, пил кофе, при¬нимал душ, садился в машину и ехал на дачу.
Дорога занимает часа четыре, но однажды справиться со сном я не мог и вынужден был припарковаться и вздремнуть. Не все тонкости американских законов были мне знакомы, и на отдых остановился в неположенном месте — не в специально отведенной зоне, а просто съехав с трассы. Проснулся от шума вокруг, открыл глаза — мама родная, вокруг полно полиции с пистолетами: «Выходите!» — показывают. Аккуратно, без лишних движений вышел я из машины, показал документы.
Полицейские все внимательно изучили, досмотрели машину.


«Что вы здесь делаете?». — «Я музыкант: закончил работу и еду на дачу». — «Понятно. На первый раз мы вас отпускаем, но впредь останавливайтесь в разрешенных местах».


Позже я узнал, что копы принимают таких заспанных людей за рулем за преступников, возвращающихся после грабежа или поджидающих жертву.
Несмотря ни на что, я все же доехал до «загородной резиденции», где спокойно расслаблялся: рубил дрова, затапливал камин, готовил нехитрый обед и размышлял о предстоящей записи военных песен.
Для начала я отобрал репертуар, причем намеченные композиции в разных выискивал исполнениях (одной «Землянки» у меня было шесть вариантов). Затем провел фотосессию в форме солдата Советской Армии, напечатал боль¬шие снимки, развесил по дому и стал смотреть, насколько правдоподобен мой образ. Фотографировался в ушанке, держа аккордеон на коленях и сидя у костра, и, конечно же, пел, постоянно пел эти песни...
Первой вещью, которую решил я включить в альбом, стала «Эта рота» — в Союзе ее не знал, а впервые услышал в эмиграции на каком-то торжестве в исполнении одного из гостей.
Работа по созданию альбома заняла не¬сколько лет, и, к сожалению, генерал Григоренко не дожил до его выхода буквально месяц».

«С КАМЧАТКИ Я ПРИВЕЗ В МОСКВУ 100 ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ»
— Здорово, дядя Миша, вы спели, аж мурашки по коже, а скажите, пожалуйста, чем в советское время после окончания института вы занимались?
— 12 лет в угольной промышленности инженером работал, потом старшим инженером, а параллельно, учитывая, что зарплата была не ахти, — музыкантом. Ну, не то чтобы жить лучше хотелось, а просто потому, что с малых лет пел и играл, всегда с гармошкой, с аккордеоном... Пригласили выступать в ресторане, я согласился, и считаю, что с этого моя профессиональная деятельность началась.
— В каком городе это было?
— В Харькове — я пять кабаков открывал (потом они закрывались), было весело, и я продолжал инженером работать, но вдруг из Петропавловска-Камчатского раздался звонок, от моего друга. До этого уже были аналогичные звонки из порта Ванино, из Магадана, Хибин, Мурманска — харьковские музыканты, такие способные, ока¬за¬лись повсюду...
— ...и денежные люди ведь в этих местах жили...
— Там морячки гуляли! Давали серьезные чаевые, был стимул петь и играть все, что угодно, без цензуры.
— Что же вы пели?
— Все, что исполняли тогда Хиль, Магомаев, Кобзон, плюс морские вещи. Никакой блатоты не было, самая «тюремная» песня, которую просили меня спеть, — это «Ты жива еще, моя старушка?» на стихи Есенина.
— Ну а заказывали тогда больше всего что?
— Песни про море, потому что моряки постоянно гибли — уходили на полгода в рейс и могли не вернуться, так что, когда морская тематика звучала — гордый «Варяг» и тому подобное, — все вставали. Высоцкий шел на ура, Галич, еще «Жену моряка» просили, «Раскинулось море широко»...
— ...«Моряк вразвалочку»...
— Нет, это, знаете ли, мне не нравилось. Вот «Ну, что тебе сказать про Сахалин?» Танича — да, а «Моряк вразвалочку» из репертуара Хиля — это такой немножечко...
— ...«совок»?
— Пожалуй, да.
— Моряки состоятельными были? На чаевые не скупились?
— Ну, если честно, в Москву я 100 тысяч рублей привез.
— Да вы что?!
— Правда. В советское время.
— Старыми, еще до реформы 1961 года, деньгами?
— Конечно.
— То есть 10 тысяч рублей новыми — две машины!
— У меня хибарка была на Камчатке — я поменял ее с доплатой на Москву, кое-чего себе выменял. Зарабатывал хорошо: к тому же все допуски были — как секретник, офицер, по зеленой улице в закрытые города шел...
— Зеленый коридор у вас был...
— (Смеется).
— На Камчатке здорово было, интересно?
— Когда о Петропавловске-Камчатском меня спрашивают, всегда вспоминаю, что нам через каждые три года отпуск давали на шесть месяцев, — за это время можно было сойти с ума! Деньги там сразу кончались, ты отбивал телеграммы, чтобы друзья выслали на обратный билет... Каждый раз я думал: «Все, хватит — пора уезжать», но что-то на эту Камчатку так звало — то ли погода, то ли люди, то ли отношения... Скорее, все вместе...

«Я НИКОГДА НЕ СИДЕЛ, НО КОНЦЕРТЫ В КОЛОНИЯХ СТРОГОГО РЕЖИМА ДАВАЛ ПО ВСЕЙ СИБИРИ И УРАЛУ»
— Сколько же лет вы там провели?
— Два срока — шесть.
— Кстати, много о вашем якобы лагерном прошлом судачили: «Нет, ну Гулько точно сидел!»...
— Как о Высоцком!
— Некоторые утверждали: «Да мы Мишу сами в лагере видели»...
— Так а военные песни Владимира Семеныча? Когда он спел «Всего лишь час дают на артобстрел...», генералы клялись: «Этот человек воевал!». Ну, кто-то должен был это спеть, а кто-то — поверить...
— Вы, тем не менее, никогда не сидели?
— Никогда! — говорю тебе это в глаза, честно...
— ...с сожалением даже каким-то...
— Без сожаления — просто мне очень часто этот вопрос задавали, но, наведываясь последние 20 лет в Россию, я нередко бывал в местах... Не нравится мне это выражение — «не столь отдаленных», — все-таки хорошо они отдалены, поэтому скажу так: концерты давал в колониях строгого режима по всей Сибири и Уралу.
— Что вас поразило там больше всего?
— Внимание, с которым слушают, и потом, уважуха: они ведь знают, что из общака никаких бабок не получаю, это выс¬туп¬ле¬ния благотворительные. Общаковые деньги трогать нельзя — они на следаков, на больничку идут, на мам больных и помощь заключенным: так рассказывали мне, человеку из совершенно другого мира. Люди беседовали со мной, своими переживаниями делились, что-то спрашивали, кому-то передавали приветы, и я даже закон нарушал — брал письма. Да-да, малявы на волю носил!
— Каюсь: грешен...
— ...но как не возьмешь, если просят?
Близко и долго общаться с заключенными я не мог, потому что за ними постоянный надзор, и потом, были и те, с кем вообще вступать в контакт запрещалось. Работать на власть они не могли и не хотели, и она их от внешнего мира отрезала...

«КВАРТИРА У КОЗИНА БЫЛА НЕБОЛЬШАЯ, НО КОШЕК УВИДЕЛ МНОГО — СТОЛЬКО НЕ БЫВАЕТ! МОЖЕТ, ТОЛЬКО У ЮРЫ АНТОНОВА...»
— Вы же и в Магадане ус¬пели побывать, правда?
— Да, но концерты давал в Нагаево.
— Козина посетили?
— Первым делом, как только туда добрались, а пришли мы из Петропавловска-Камчатского Охотским морем. В бухте Нагаево нас представители Магаданской филармонии встретили и просве¬ти¬ли: «Ну, основная достопримечательность у нас — это Вадим Алексеевич Козин, и если желаете с ним увидеться, можно это согласовать. Правда, он не очень идет на контакт: два таких срока получил, имел запретную черту оседлости, без права куда-либо вы¬ехать, а вот, кстати, его дом». Ну, как с пустыми руками зайти? Спросили мы, что он пьет. «Сухое винишко возьмите, можно рислинг, — нам посоветовали, — и сырок».
Мы зашли... Много кошек у него я увидел — столько не бывает! Может, только у Юры Антонова...
— Частный дом у него или квартира была?
— Квартира.
— Большая?
— Не очень. Помню, старомодное пианино стояло, стол, магнитофон «Днепр-3»...
— ...и повсюду кошки?
— Да, и тут ходили, и там. Вадим Алексеевич был в гольфе — шерстяной водолазке голубого цвета, горло закрыто, сел за рояль... Хотя нет, сначала какую-то кассету поставил, а там: «Я прощаюсь с вами, дорогие друзья, я сделал все, что смог...» — короче, прощальный текст пошел, будто предсмертный. Он спохватился, запись ту выключил: видимо, готовился уходить, и наговаривал это — ему ведь много лет было... Потом сел за рояль и спел «Осень», «Дружбу»...
— Хорошо спел?
— (Кивает). Уникальное было общение! Он на меня сильное впечатление произвел, потому что мама всю жизнь песни Козина пела — я даже знал, кто его аккомпаниатор, да и весь репертуар выучил наизусть.

«ЭМИГРИРОВАЛ Я ПО ЧИСТО СЕМЕЙНЫМ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ: ПЕРВАЯ ЖЕНА С ДОЧКОЙ ЗА БУГРОМ ОКАЗАЛИСЬ, И ЛЕНА ПОСТОЯННО ЗВОНИЛА И СПРАШИВАЛА: «ПАПА, ГДЕ ТЫ? — Я ОЧЕНЬ СОСКУЧИЛАСЬ»

— В Советском Союзе, как я понимаю, вы были прекрасно устроены и обеспечены: привозили домой такие деньжищи, Камчатку могли менять на Москву... У вас уважение было, вы были в полном порядке, в шоколаде...
— Ну, деньги я сплавил быстро — любил красивую жизнь...
— ...но все же, как шутят ваши коллеги, были «в полном Кобзоне», и тем не менее вас эмигрировать потянуло — почему?
— Долгая история... С первой супругой, матерью моей дочери, я был разведен, бывшая жена вышла замуж, я во второй раз женился, уже в Москве. Приезжал в Харьков, звал дочку, Лену, к себе в столицу, но там уже влияние другой семьи моей ex-wife было, и вдруг в 79-м году первая жена с дочкой за бугром оказались. Сначала попали в Вену, потом пожили в Риме, после чего в Нью-Йорк переехали, и Лена постоянно звонила и спрашивала: «Папа, где ты? — я очень соскучилась». Передать это чувство словами невозможно, и, думаю, нашим читателям, у которых есть дети, да и вам тоже, оно знакомо. Без своего ребенка, вот этой кровинки, единственного, что у меня было, я почувствовал внутри какую-то пустоту и необходимость быть рядом, так что эмигрировал по чисто семейным обстоятельствам.
— Иначе не уехали бы?
— Да даже в голову такое не приходило, хотя очень серьезных людей, которых вынудили это сделать и которые, хлопнув дверью, выразили таким образом свой протест, потому что их гнобили, они были в отказе, я понимаю. У каждого, в конце кон¬цов, есть право уехать и жить там, где он желает, — по международным соглашениям, но я не знаю, что толкнуло бы меня на отъезд, если бы не дочь. Жил все-таки в центре Москвы...
— ...находился в центре внимания...
— ...постоянно работал, с интересными личностями общался, и тут как отрезало — за одну секунду принял решение подать документы.
— В каком это было году?
— В 80-м, летом.
Из книги Михаила Гулько «Судьба эмигранта».
«Путь любого эмигранта начинался с таможни в Шереметьево-2, и существовала инструкция, что можно провезти, а что нет. В Москве незадолго до отъезда у меня оказались на руках вещи, которые, к сожалению, я никак не мог из Союза вывезти: шикарный немецкий аккордеон «Хонер», папины золотые часы «Омега» и еще кое-что из дорогих моему сердцу мелочей. Сегодня провезти такое не составляет никакого труда — декларируй и лети! — но тогда...
Что же было делать? — и тут сама судьба послала мне выход из ситуации. Я в ресторане «Времена года» работал — место неспокойное, с дурной славой, однако о репутации заведения знали не все, и иногда туда приходили даже иностранцы, потому что в парке имени Горького был единственный едва ли не во всем Союзе кегельбан.
Однажды вечером в зале появилась очень красивая пара: высокий худой работник посольства Нидерландов голландец Йохан и его спутница сногсшибательная русская девушка Лариса. Они оказались чудесными ребятами, со временем мы подружились, и некоторое время спустя Лариса и Йохан пришли ко мне счастливые: «Миша, поздравь нас, мы расписались и скоро уезжаем в Амстердам». «Вот он, шанс!» — подумал я и, объяснив ситуацию с предстоящей эмиграцией, обратился к Ларисе с просьбой взять с собой мой нехитрый скарб. Она с легкостью согласилась...
В 1982 году после выхода моей дебютной пластинки «Синее небо России» меня пригласили с концертами в Берлин. Встречали очень тепло — буквально закидали деньгами, и на следующий день я позвонил Ларисе. «О, Миша! — прозвучал в трубке ее радостный голос. — Ты где? В Берлине? Так это же от нас всего час полета — приезжай когда захочешь».
К вечеру меня встречали уже в Амстердаме и передали все в целости и сохранности, но в 1980 году я еще находился за пресловутым железным занавесом и, как все эмигранты, столкнулся с советской бю¬рократией. Каждый выезжающий мог взять, например, пару комплектов пос¬тельного белья, две баночки черной икры, несколько матрешек, посуду и так далее, а книги и мебель надо было заранее высылать с одного из московских почтамтов. Помню, пятитомник Ильфа и Петрова отправил, так самый интересный том с «Золотым теленком» пропал (что ин¬те¬рес¬но, в тот день в очереди на отправку вместе со мной стояли певица Нина Бродская и другие известные музыканты).
При этом на улице Чкалова (ныне Земляной вал) возле Курского вокзала находился банк, где меняли рубли на валюту. Вывозить разрешалось крайне незначительную сумму, и поэтому неподалеку всегда терлись предлагавшие свою «помощь» менялы, кидалы и ломщики».

«АМЕРИКУ Я ПРИНЯЛ КАК ДАННОСТЬ: РЕБЯТА, ВЫ ПРИБЫЛИ СЮДА САМИ, НИКТО ВАС НЕ ЗВАЛ!»
— Как же вас Америка встретила? Не ждала?
— Кстати, она ждала всех. Сначала в Вене мне предложили в Израиль лететь — в связи с тем, что у меня израильская виза, выданная через голландское посольство, была, а раз дочь в Нью-Йорке, пригласили и американцы: Толстовский фонд, «Каритас» — крупная католическая организация — и «Хиас» — еврейское общество, которое обеспечивало приезд, давало в долг деньги, и благодаря им можно было на первых порах продержаться. Это очень здорово, между прочим, потому что человек без языка (я же не английский учил, а немецкий) и, считай, без профессии — кому он нужен? В Союзе я уже пел фирму, иностранщину, и думал, что в Нью-Йорке тоже это исполнять буду: не-е-ет, там наша аудитория — русские, и они русских песен хотели, «Журавли» слушать («Здесь, под небом чужим...»), плакать, по Родине тосковать — вот и начались «Синее небо России», «Поручик Голицын». Это караул был! Я увидел, что с людьми происходит, когда в ночных заведениях начал работать, только слово «заведения» прошу принимать нормально (смеется)...
— ...и понимать правильно...
— Да.
— В 90-м году, когда Михаил Шуфутинский, ваш коллега и товарищ, впервые приехал в Советский Союз, я взял у него первое интервью, и он рассказал мне, каким ожидал увидеть Брайтон-Бич. Его приятель, Вадик-барабанщик...
— ...Косинов...
— ...да, писал ему: «Брайтон-Бич — это класс! Мы собрались тут, одес¬си¬ты, рестораны открыли, играем, поем, зарабатываем...», и он, когда в Штаты ехал, думал, что по меньшей мере на Калининский проспект попадет, а когда увидел несчастный тот Брайтон-Бич, ему стало плохо. У вас были схожие ощу¬щения?
— Нет, потому что сразу не на Брайтон-Бич при¬ехал, а на Ocean Parkway — с мамой и со второй женой. Начал изучать английский, пошел в колледж, чтобы освоить компьютер, — и принял это как данность. Ребята, вы прибыли сюда сами, никто вас не звал!
— В Америке ничего вас не раздражало?
— Нет, и даже ностальгии не было. Я знал: еду в никуда — спасибо, что дали на дорогу, на квартиру, медицинскую карточку выдали и предоставили возможность язык выучить! Я мог на пособии оставаться, пока не найду работу, и мне стали подыскивать место — по инженерной специальности, но пошел работать в кабак в Квинсе. Как сейчас помню, назывался он «Танго», и там меня взяли сфотографировали и поместили в газету — с аккордеоном и подписью: «One Man Show!» (мол, человек-оркестр Миша Гулько)... Меня тут же сняли с пособия, за одну долю секунды (смеется), и это был, как говорят сегодня в России, шок — очень модное слово, которое, не понимая, что происходит, все нынче повторяют.
— Когда вы впервые на Манхэттен попали, увидели небоскребы...
— ...не видел я их! — даже головы не поднимал. Только на уровне глаз все на¬блю¬дал, а то, что выше, нереальным казалось — в общем, тоже шок, но ничего, скушал все как положено. Наверное, потому, что прошел Москву, — это все-таки школа жизни большая...
В Москве я жил так: ночью встреча с одними людьми, днем — с другими, на разном уровне: с помощью выступлений полезные заводил знакомства, и выменять первую квартиру, и потом купить кооператив было очень легко. Я ведь, с Камчатки вернувшись, сразу в крупнейших московских ресторанах и в «Интуристе» работать стал, потому что имел допуски, а потом от Москвы ездил петь и играть в Сочи и Ялту — уже как интуристовский музыкант.
— Так вы в хороших ресторанах играли!
— То, что я делал, как мне объяснили, мало кто мог: я играл, пел, вел концерт, что-то сочинял и рассказывал — да за это ведущие больше артистов, оказывается, получают. К тому же десятки песен исполнял наизусть, живьем, на следующий день — другие, то есть все, что зака¬жут.
Киев — Нью-Йорк — Киев

(Продолжение следует)
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
ticklish
Aктивный форумец
<span style='color:#DD6811;'><b>Aктивный форумец</b></span>


Возраст: 72
По гороскопу: Водолей
Пол: Пол:Жен
Зарегистрирован: 02.11.2012
Сообщения: 272



СообщениеДобавлено: 31 Мая 2013 14:20    Заголовок сообщения:
Описание:
Ответить с цитатой

«ИЗ СОЮЗА ВЫВЕЗТИ МОЖНО БЫЛО ТОЛЬКО ТРИ КОПЕЙКИ ДА ЛОЖЕЧКУ БАБУШКИНУ, СЕРЕБРЯНУЮ...»
— Возвращаясь к Америке. Вилли Токарев рассказывал мне, что когда он туда приехал, перепробовал чуть ли не десятки профессий, работал буквально всем — упаковщиком посылок, медбра¬том...
— ...и даже таксистом...
— В общем, где платили хотя бы доллар, туда и шел, а вы на первых порах кем в Штатах были?
— Только музыкантом — с первого дня! Меня ведь и москвичи сразу узнали, и моряки с Камчатки приветы передавали: туда какой-то учебный приходил пароход... Репертуар был готов и вполне для Америки годился — все запрещенное я уже пел в Москве и там большие проблемы имел. Меня же и столичной прописки лишали, и увольняли из ресторанов, и расформировывали мои ансамбли... Это отдельный кусок биографии — долго рассказывать, но я все эти университеты прошел.

— Многие эмигранты здесь, в Америке, познали нищету, когда буквально лишнего цента не было, — вы тоже?
— Нет, пособия мне хватало, а из Союза вывезти можно было только три копейки да ложечку бабушкину, серебряную...
— ...и пару книжек...
— (Кивает). Мне, повторяю, повезло: меня узнали, ну и я себя показал — в любом ресторане, куда заходил, сразу же начинал петь, играть, после чего меня брали на работу и платили чаевые, которые были в 10 раз выше зарплаты.
Из книги Михаила Гулько «Судьба эмигранта».
«Нью-Йорк! — если сформулировать мое первое впечатление от «столицы мира» одним словом, то это будет: «Ка-ра-ул!».
Мы прибыли 16 июля 1980 года, жара страшная, 35-37 градусов.
Привезли нас в какой-то крошечный отель в верхнем Манхэттене: 90-е улицы — пять минут пешком — и Гарлем, откуда и сегодня не всякий белый человек возвращается живым и здоровым, а тогда и подавно. Сразу предупредили: «На такие-то улицы не выходите даже днем — ограбят».


В номере стоял огромный черный, весь в паутине вентилятор и еле-еле разгонял знойный воздух. Сложили вещи, я принял душ и вышел прогуляться по ближайшим кварталам. Заглянул в магазин, увидел, наверное, 100 сортов пива, купил запотевшую банку «Будвайзера», орешки и двинул по стриту вниз. Прошел метров 500, смотрю — в витрине музыкальные инструменты. Зашел, конечно, взял аккордеон в руки, поиграл...
На улицах виртуозно лабали одетые едва ли не в лохмотья чернокожие музыканты — я удивился, а потом мне объяснили, что вечерами они же играют в джаз-клубах в шикарных нарядах.


Так в суете миновала первая неделя, а 25 июля ближе к вечеру раздался звонок: «Дядя Миша, это Марина Львовская — приезжайте сегодня на Брайтон в ресторан «Садко».
Марину я еще по Харькову знал... За мной приехало такси, и я впервые отправился из Манхэттена в Бруклин. На Брайтон-Бич тогда было всего три русских ресторана: «Садко», «Баба-яга» и какой-то еще, в «Садко» выступали Люба Успенская и Марина Львовская, Алик Мирлас играл на фортепиано и тоже пел, харьковчанин Вадик Косинов сидел за ударными, а киевлянин Леня Полищуков играл на гитаре (кстати, вместе с Сашей Фельдманом он аккомпанировал Грише Бальберу и Аркадию Северному во время записи их концерта в Киеве в 1977 году).
Гульба в кабаке шла просто невероятная: все балдеют, дым коромыслом, гудеж... В тот год была особенно популярна песня Пугачевой «Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом...» — ее пела Люба, а еще вместе с Мариной они здорово исполняли репертуар «итальянцев». Тем вечером я узнал, что не стало Владимира Семеновича Высоцкого, и испытал настоящий шок».


— Что представляли собой тогда нью-йоркские русские рестораны? — «Садко», «Одесса»...
— Первым был Fiddler on the Roof («Скрипач на крыше»), где хозяин был русский, но работали на него эмигранты, и вскоре у него исчезла икра, пропали все продукты, и он ресторан закрыл. Ну, наши ребята подсуетились... Потом был «Гамбринус», прославившийся тем, что там все время стреляли (не друг в друга — в потолок, куда угодно: он из камней был сделан). Я сидел в углу и был так одет, что думали, я в бронежилете, но обычную жилетку носил, а на голове — что-то типа каски. Это как бы для прикола было, но и чтобы рикошетом не задело...
— Мне Шуфутинский рассказывал, что хозяевами «Гамбринуса» были гру¬зины — выиграли этот подвал в карты и сидели там, пили, стреляли: «За мой папа я поднимаю этот бокал!» — и бах в потолок! Ковбойский фильм, одним сло¬вом...
— Я то твое интервью в Нью-Йорке тогда прочитал и сказал Мише: «Напрасно ты имя человека назвал, поскольку он в порядке, живет в Москве. Не надо было его упоминать, да и национальность его тоже» — я даже о мертвых не говорю, потому что нельзя.


— Но когда в потолок стреляли, страшновато было?
— Ну, он один такой был, тот кавказец, который приходил и спрашивал: «Гулко, кто здэс бил?». Я отвечал: «Не знаю, не видел». — «Нэ, ти гавары, кто?» — и бах в потолок! Я ему: «Что ты делаешь? Наверху бабушка живет!». — «Он уже уехал!». (Смеется). Съехала то есть, не выдержала, а так в ресторан не только грузины заходили — русские, армяне, азербайджанцы, евреи...

«ПУСТЬ ЛУЧШЕ 12 СУДЯТ, ЧЕМ ДВОЕ НЕСУТ»
— Вы сами ходили по Нью-Йорку во¬оруженным...
— То было время, когда можно было ворованные пистолеты приобретать — новенькие, которые еще на баллистическом учете не были (из них, может, еще не успели кого-то убить, потому что они были в масле).
— Настоящие?


— Конечно! — 25-й калибр, армейский, правда, мой бракованным оказался: постоянно гильза застревала.
— Ага, то есть вы и стрелять пробовали?
— Обязательно! Выходишь на океан — и пали: кто же тебе мешает?
— Оружие применять не приходилось?
— Нет, но я всегда был готов. В каком плане? Ночью, когда домой возвращаешься и «плетка» у тебя на кармане, чувствуешь себя как-то увереннее, как мужик (улыбается), и никто уже у тебя не спросит: «Который час?» или «Закурить есть?», потому что смело идешь и к тебе подойти боятся. Ну, и был один случай, когда шли мы с ребятами из ресторана, я аккордеон нес (на работе чего-то его не оставлял), и полицейская машина подъехала — как потом выяснилось, что-то спросить. Был между тем снег, и с перепугу я вынул этот пистолет, бросил, и он...
— ...утонул в сугробе?


— Да! — наши парни даже восхищались потом: «Как ловко ты, Миша, «плетку» скинул!», а полицейские спросили, не видели ли мы, как кто-то проезжал, — и все, своей дорогой поехали.
Это один эпизод, а второй произошел, когда у меня дома аппаратура была, и я ее кому-то то ли дал напрокат, то ли продал, а какой-то испанец зашел в мой дом ночью: думал, есть у меня чем разжиться...
Ой, нет, по-другому было! С ворованными пистолетами вопрос был закрыт — больше я их не покупал, потому что, может, не дай Бог, кого-то из них убили, хотя и понимал: «Пусть лучше 12 судят, чем двое несут...».
За оружием в специализированный магазин поехал, где надо было стрелять, показывать, что умеешь им пользоваться, и там купил за 600 долларов Government Colt — серьезный пистолет 38-го калибра, оформленный по всем правилам, с документами. Он все время дома лежал, что, конечно, очень опасно, неправильно (хотя малых детей у меня нет), и я главного правила не соблюдал: все должно находиться отдельно, патроны — в обойме, и так далее. У меня заряженный ствол просто под подушкой лежал...


— ...ну, вы же из России приехали...
— ...да, и потрогать его было приятно: холодный металл, красивая форма, и вот однажды ночью услышал шум. Глазок в двери, который бандиты обычно жвачкой заклеивают, отверточкой или чем-то еще повредили, а двери у нас в Нью-Йорке деревянные были, обитые с обеих сторон металлом (дом 40-х годов, там все такие). Потом взяли чуть-чуть на отрыв, на консоль, дырочку побольше проделали, в нее пролезла ручонка, которая все замки открыла...
— ...потрясающе!..
— ...и я уже слышу, что дверь отворилась и в мою квартиру человек входит...
— Черный?
— Нет, белый — испанец. Видимо, из Пуэрто-Рико — это так называемый 51-й американский штат, наши люди (улыбается). Я вылетел с «плеткой», конечно, хотя еще никого не убивал, — увидел его, извини за выражение, на полшишки, потому что парень сразу бежать бросился. Закрыл, в общем, эту несчастную дверь, там такая дыра громадная, но назавтра пришли мастера и залатали ее металлом.


Кстати, когда я в полиции пистолет регистрировал, меня отозвали в сторонку и проинструктировали: «За порогом убивать не имеешь права — втяни в дом! Хочешь — ножом себя режь, нападение сымитируй, и тогда все законно, а иначе головная боль у тебя начнется, лечить которую будешь всю жизнь. И еще убедительная просьба: всю обойму в башку! — не оставляй нам раненых, а себе проблем», и после такого пожелания руку пожали...
Кстати, у всех бабушек есть в Америке пневматические шотганы, и стоят они дешево — всего 60 долларов. Миша Шуфутинский купил себе такой обрез в том же магазине (там и «калаш» можно было при¬об¬рести, и даже «шапошник» — что хочешь, но я сейчас не о том). Короче, у каждой бабушки это кино есть: двор, калитка и забор, на котором написано или «злая собака», или «злая хозяйка» и, естественно: «Не пересекать, не входить»...
— ...частная собственность...
— ...заборонено, да! «Пенсионеркам, — говорил полицейский, — мы такую даем инструкцию: «Когда ты, бабушка, видишь, что кто-то черту пересек, первый выстрел делаешь вверх, потому что таков закон, а второй — в человека. Не думай о том, что он языка не понимает или что-то еще: вали его — он идет тебя убивать». Так вот, открыл он мне секрет, всегда раздается два выстрела, только в обратном порядке: первый — в человека, а второй — в воздух (смеется).


— Интересная история!
— Ну, ты же умеешь, Дима, спросить, ты же профессионал! Не случайно я все твои книги прочел и «Бульвар Гордона в Америке» покупаю.

«В КАБАКАХ, ГДЕ ВРЕМЯ НЕ ОГРАНИЧИВАЛОСЬ, ПЕЛ ПОЧТИ ДО УТРА. ПОЧЕМУ? НЬЮ-ЙОРК 24 ЧАСА РАБОТАЕТ...»
— Дядя Миша, а в русских ресторанах в Нью-Йорке что чаще всего заказывали?
— Пели мы все, что было запрещено в Советском Союзе.
— Дорвались!
— Да, и в первую очередь, одесский репертуар. Юз Алешковский дал мне «Окурочек», потом все белогвардейские исполнял вещи, эмигрантщину, «Есть только миг», «Если я заболею», «Почему ты замужем»... Это мой первый заокеанский репертуар, и востребованным он был очень долго: и отцы эти песни слушали, и дети, которые подавали им на 12, на 14 и на 16 ключи, тоже — вместе они о далекой грустили Родине. В одной из песен, которые я исполняю, есть такие слова: «Вся Россия истоптана, слезы льются рекой. Это Родина детства, мне не нужно другой!». Патриотизм ценился, белое движение воспевалось...
— Были ведь еще белые эмигранты живы...


— Да, и они тоже думали: «А может, вернемся?». Многие просто в ситуацию попали, которая называется «в чужом пиру похмелье» — кто-то фотографию прислал и поманил. Как Косинов Вадик сказал: «На фото посмотрели — и подумали, что здесь рай».
— А на снимке — чужие машины...
— Овощные магазины в основном, где помидоры, и тачки — какой-нибудь «кадиллак» старый с подписью: «Ну, вот я себе взял, честно...
— ...здесь такие у всех!»...
— Много я беды за столами, конечно, узнал: столько откровений, слез... — трудно людям в первые годы пришлось.
Помнишь, был в «Литературной газете» обозреватель Илья Суслов, который юмористическую рубрику с нашим харьковским парнем, Виктором Веселовским, вел? — так вот, он мне сказал: «Миша, вы последний романтик гражданской войны». Я ведь гусарские песни нашел, белогвардейские, ну, плюс если бывшие одесситы гуляли, исполнял «Ах, Одесса!» и так далее. Кстати, одесских песен я знаю больше, чем все уроженцы этого города, вместе взятые, и это совершенно точно, потому что работа у меня такая.
Что интересно, в одном зале ресторана могли быть поминки, рядом — день рождения, а я один...


— ...человек-оркестр...
— А как же! Рояль «Ямаха» у меня, слева — пиво, справа — бокал с деньгами (туда кидали все, что попало). Где-то 100 граммов выпью, где-то чаю хлебну — и песни-песни-песни: это заводило меня, сами посетители вдохновляли.
— Как же долго петь приходилось? Каков ваш личный рекорд?
— Выступать я должен был с восьми вечера до полуночи, но это очень условное такое понятие, а когда на Манхэттене в одном ресторане работал, над которым сверху жили люди, всегда большой был скандал. По нормам надо было якобы до 10-ти шуметь, что-то после 11-ти разрешалось, а в это время только начиналась гульба, люди с Брайтона, которые торговали чем попало, подтягивались. Они в Америке быстренько поднялись: умели что-то достать, купить, запаковать, продать — опыт большой, тем более что в Союзе это под запретом, а здесь есть где развернуться. Вот они по вечерам и отдыхали на всю катушку, но у хозяина ресторана большие проблемы начались, и заведение в итоге закрыли, потому что, как только начиналась гулянка, соседи вызывали полицию и приезжало все, вплоть до «скорой».
— Часов пять-шесть подряд вы, тем не менее, пели?
— Поболе!


— Неужели?
— Ну да, в кабаках, где время не ограничивалось, пел почти до утра. Почему? Нью-Йорк 24 часа работает...
— ...одни уходили, другие являлись...
— Так точно. Завтракать в сеть «Эль Греко» мы шли под утро, часа в четыре: с трех до четырех там водка не продавалась. Отпускать ее начинали в четыре, выносили на большой деревянной доске мясо краба, залитое яйцами, с укропом и чесноком — там мы отвязывались до рассвета: уже ведь светало.

«ЧЕРНЫХ ВЫГОНЯЛИ С БРАЙТОНА С ОРУЖИЕМ, С ЦЕПЯМИ, С НОЖАМИ — СТОЛЬКО У РЕБЯТ БЫЛО ДУХУ! БИЛИ ДО СМЕРТИ, ПРОСТО КРОМСАЛИ — ТАКОГО НИКТО НЕ ВИДЕЛ!»
— Чаевые давали большие?
— Знаешь, у меня были хозяева (моих кабаков), и, помню, когда Лужков в Москву меня пригласил, он к одному из них подошел: «Вы не возражаете? Миша сказал, что вы хозяин...», а тот ответил: «Это он мой хозяин — если уедет, я ресторан закрою, потому что ходят на него!». Он же видел, что нам носят деньги, мы сдачи кому-то даем — специальный человек у меня на лавэ сидел...


— А хозяин — американец?
— Русский! Везде же на Брайтоне были надписи: «Пирожки», «Пельмени», «Мы говорим по-русску» — шо хочешь было!
— Даже черных прогнали с Брайтона, да?
— Прогнали, потому что они очень плохо себя вели: у старушек сумки с карточками и чеками вырывали, а если бабка не отпускала, ее волокли по асфальту — поэтому выгоняли их с оружием, с цепями, с ножами. Все пришли: и молдаване, и киевляне, столько у ребят было духу! Черных они за своих родителей били — те ведь их сюда привезли, благодаря им пацаны выучили английский, пошли работать, кто на баян сел, а кто на траву... Как сказал один одессит: «Если ты приехал в Нью-Йорк, первое, что надо сделать, — это устроить жену. Я свою посадил на ногти» — то есть она маникюр стала делать.
Короче говоря, смелые наши ребята — били до смерти. Просто кромсали, головы разбивали цепями — такого никто не видел! Все вооружены были, и если кто-то подходил и спрашивал что-то не так, могли стрелять. Эта война в 80-е годы началась — против испанцев и черных: те сразу соскочили, и стало тихо, а до этого беспредел был жуткий, наркотой шла торговля — вовсю и любой: от медицинских таблеток до всего, от чего торчат. Такая вот обстановка была, понимаешь?
— И снова о чаевых: сколько больше всего платили?


— Когда хозяин у меня спрашивал: «Миша, сколько сегодня заработали?», я говорил: «Нормально». — «Ну, сколько?». — «Хватает». — «А примерно?». — «Достаточно» — много синонимов к слову «достаточно» знаю. Ну, что сказать... По сотке всегда было — с учетом того, что со мной два-три человечка работало, а когда я был один — больше.
— 200 за вечер собрать удавалось?
— Да, а зарплата была 100.
— Ну и тогда доллар был долларом...
— ...и с зарплатой да чаевыми прожить удавалось.
Из книги Михаила Гулько «Судьба эмигранта».
«Параллельно с записью новых песен я продолжал выступать на ресторанной сцене: «Кавказ» к тому моменту сменился на «Приморский», а позже — на «Одессу» и «Арбат».
Что заставляло места работы менять? Все очень просто: садишься в кабак, и через считанные недели на тебя, именно на тебя, а не на нового повара или интерьеры, начинает идти публика. Хозяин — в шоколаде, но зарплату прибавлять не спешит, и тогда я в очередной раз произносил фразу, известную сегодня всем обитателям Брайтона. «Дорогой мой, — обращался к работодателю, — мне уже все подняли: и домовладелец, и телефонная компания, и «Дженерал электрик» — только ты поднимать не спешишь...». — «Миша, войди в мое положение, неважно идут дела, я дом только что купил — никак не могу прибавить!». — «Ноу проблем, — отвечал я, — тогда воспользуюсь своим правом уйти».
Менялся ресторан, а через месяц за мной уходила вся клиентура».

«И РАЗБОРКИ БЫЛИ, И КОЕ-КОГО ПРЯМО ВОЗЛЕ КАБАКА УБИВАЛИ — Я ЛИЧНО ВИДЕЛ. КТО-ТО К КОМУ-ТО ИЗ СОЮЗА ПРИЕЗЖАЛ, ПОТОМУ ЧТО ТОТ НЕПРАВИЛЬНО СЕБЯ ПОВЕЛ — КОНТОРА ВЕДЬ ПРЕДУПРЕЖДАЛА: «У НАС РУКИ ДЛИННЫЕ»

— Публика в ресторанах наверняка была разная: и простые люди, и торгаши, и бандиты... Все приезжали?
— Всех видел, абсолютно — и разборки были, и кое-кого прямо возле кабака по¬убивали. Кто-то к кому-то из Союза приезжал, потому что тот неправильно себя повел...


— Из Союза даже?!
— Конечно! Контора ведь предупреждала: «У нас руки длинные».
— То есть доставали и оттуда?
— Если косяк запорол, конечно.
— И вы эти разборки видели?
— Видел лично, как убивали.
— Из огнестрельного оружия или ножом?
— В затылок из огнестрела.
— У вас на глазах?
— Ну, не совсем на глазах... Человек выходил из ресторана, не возвращался, и в зале просили никого не разбираться. Все обычно с телочек начиналось: они в туалет бегали — то ли писать, то ли номер телефона кому-то дать, и если бегали слишком часто, очень волновался мужичок, который с ними пришел. Я смотрю: он уже вот сюда, в рукав, вилочку положил или ножик, и говорю хозяину: «Аккуратнее. Там четверочка сидит, а там двоечка, и девочка часто бегает: или у нее цистит, или успевает давать телефоны». — «А как быть?». — «Очень просто. Походит официант к столу и на весь зал говорит: «Извините, пожалуйста, мне кассу сдавать — можно рассчитаться?».
— Смотрите!
— Ну если я 30 календарных лет, если не 40, отпел в кабаках, школа жизни, наверное, есть... Были ведь инженеры, кандидаты наук, купившие ресторан, чтобы что-нибудь зарабатывать...
— ...а вы были уже доктором...
— ...и рассказывал, какая программа должна быть, картину писал маслом. В основном, если начинался хипеш, просили: «Ребята, выйдите, пожалуйста, на воздух». Если что-то произойдет внутри, хозяина ресторана liquor лишат — права продавать спиртное, то есть он может смело закрываться. Алкоголь, правда, посетители заносят, но это уже как-то непонятно: то ли хозяин втихаря продал, то ли принесли пузырь... Это первое. Второе — если что-то посерьезнее случилось, например, кого-то пером пощупали, кабак вообще закрывается. Я говорил: «Ребята, тогда мы без работы останемся, а вы — без места, где проводите время, и если себя так здесь ведете, значит, хотите лишить куска хлеба моих детей: выйдите — и там, пожалуйста, разбирайтесь. Рядом, в двух шагах буквально, Атлантический океан — выходи строиться, мама не горюй!».

«Я ТАК ПОНИМАЮ: ЕСЛИ ТЫ НЕ ВОР В ЗАКОНЕ, НО ТЕМУ РАЗРУЛИВАЕШЬ - ЗНАЧИТ, АВТОРИТЕТ. ЕСЛИ, КОНЕЧНО, ТЕБЯ ЕЩЕ НЕ УБИЛИ»
— Больших бандитов вы в ресторанах видели?
— Конечно!
— Легендарных?
— О которых книги пишут. Все в Нью-Йорк по своим делам приезжали, в том числе очень серьезные люди — многих узнавал, со многими фотографировался...
— Фамилий, как я понимаю, назвать мы не можем?
— Не имеем права! — о них, как о мертвых, говорить ничего нельзя: на чем и стоим!
— Знаю, к вам легенды советской эстрады, театра, кино приходили...
— Эти — все до одного! У нас в ресторане «Арбат» 100 фотографий висело, где я с Гафтом, Пугачевой, Распутиной, Люсей Гурченко... На снимках там Мулерман, Хиль, Кобзон — всех даже не перечислю, и все они пели. Розенбаум, помню, с Иосифом Давыдовичем приехал — сели за стол, рядом Ресин...
— ...первый зам Лужкова...
— ...да, Владимир Иосифович, с женой, Юрий Михайлович с супругой: для них я пел и объявлял, потом с Розенбаумом вместе пели, затем Кобзон с этой же эстрады песни для мэрии исполнял, а в зале очень серьезные люди сидели. Говорят, авторитеты — мне нравится это слово, хоть не совсем значение его улавливаю. Я так понимаю: если ты не вор в законе, но тему разруливаешь — значит, авторитет. Если, конечно, тебя еще не убили... (Смеется).
Из книги Михаила Гулько «Судьба эмигранта».
«На Брайтон в то время было настоящее паломничество из России, и вспоминаю, как в ресторан пришел сам Муслим Магомаев — один. Как всегда, с иголочки одетый, в дорогих часах, в широком золотом браслете, обхватывающем запястье, он скромно сел за столик, заказал легкую закуску, графинчик коньяка и просто слушал.
Когда артист такого уровня слушает тебя и говорит комплименты, ты понимаешь: значит, делал все правильно — верно нашел интонацию и подобрал репертуар: признание такого человека дорогого стоит.
Он был в хорошем расположении духа, смеялся, шутил... «Миша, а нельзя, чтобы там, — указал на сцену, — ты пел, а здесь со мной выпивал?». — «Сейчас сделаем, Муслим Магометович», — не растерялся я. Поднялся на сцену, включил в синтезаторе функцию автоматической игры, выбрал музыкальный рисунок ударных «афро-куба» и подсел к Магомаеву, а когда отзвучала мелодия, я вернулся.
Казалось, Муслим не устает. Я пел уже много часов, а он по-прежнему сидел за столиком и всем видом показывал, что готов слушать дальше. «Миша, — спросил, — почему, когда вы поете «Поручика», мне хочется плакать?». — «Наверное, потому, что ее поет эмигрант, — здесь она звучит по-другому».
Внезапно ко мне подошел официант: «Миша, вас к телефону!». Звонила взволнованная жена Магомаева — Тамара Синявская: «Миша, Муслим у тебя? Я волнуюсь, уже поздно, вы проводите его, а то он, как всегда, франт — весь в золоте...». — «Конечно, Тамара, не волнуйся — в лучшем виде доставим!».
Близкими друзьями мы не были, но простой человеческий контакт установился мгновенно, и когда я оказывался в Москве, всегда звонил ему, поздравлял с праздниками. По знаку зодиака он был Львом, как и я...
Однажды он пригласил меня на день рождения — я с удовольствием приглашение принял. Гостей было немного, очень тепло посидели, попели под рояль...
Мне не верится, что Муслима больше нет...».

«ПУГАЧЕВА ВСЕ ВРЕМЯ МЕНЯ К ЛЮСЕ, СВОЕЙ ДОМРАБОТНИЦЕ, СВАТАЛА: «СМОТРИ, ОНА НЕЗАМУЖНЯЯ, ТЫ ХОЛОСТОЙ...»
— С Примадонной у вас тоже обще¬ние получилось...
— Алла очень поздно закончила концерт и банкет решила устроить в ресторане «Северный», а мы давно хотели познакомиться, я ей свои диски дарил, и вот тем, кто ее привозил, она сказала: «Вечером гастроли заканчиваю, утром улетаю — можно ли Мишу на ужин пригласить?». Я ответил: «Нет проблем» — взял гармошку и пошел. Все же на одной улице — Брайтон-Бич. Из «Арбата» я пришел туда в 12 часов ночи, сразу к столу, выпили по рюмашке, я еще суп съел как надо, потом Алла попросила спеть «Темную ночь», надела на меня аккордеон, микрофон держала...
— Даже микрофон держала?
— Да, ей очень нравилась эта песня, и она все время к Люсе, своей дом¬ра¬бот¬ни¬це, меня сватала, говорила: «Смотри, она незамужняя, ты холостой...». Знаешь Люсю? Ну, которая ей много лет помогала — сейчас она у Фили работает, а потом мы с Аллой и пели уже вместе, и танцевали — есть фотографии. Пугачева даже стихотворение мне сочинила, подписала: «Мишеньке. На удачу».
Называется оно «Подаренное танго «Фантик» — лежало у меня года три, а потом я начал записывать для одного авторитета пластинку, и меня попросили: «Миша, можно вставить в этот диск вещь, которая ни разу еще не исполнялась?». Я сел, музыку сочинил — разве трудно, когда стихи хорошие? Таничу вон три мелодии написал — как говорится, музыка народная, слова НКВД (улыбается). На стихи Михал Исаича писать очень легко, тем более что ручонками я владею — положил их на аккордеончик, и все. Важно, чтобы ты сначала поверил в текст, а потом другие поверят тебе.
Из книги Михаила Гулько «Судьба эмигранта».
«Перестройка в Советском Союзе послужила своеобразным стимулом для расцвета Брайтон-Бич — из-за некогда железного занавеса к нам стало приезжать огромное количество гостей, а раз есть спрос — будет и предложение: обитатели «маленькой Одессы» давно усвоили законы капитализма. С начала 90-х по всему Бруклину (не только в «русском районе») стали открываться шикарные рестораны, ведь поток клиентов возрос и на всех уже не хватало. Появились заведения с громкими и не очень названиями: «Распутин», «Версаль», «Романофф», «Татьяна», «У Казимира», «Париж», «Санкт-Петербург» (чьим совладельцем был одно время Александр Розенбаум) и «Северный», открытый молодым музыкантом Славой Медяником.
Со Славой мы познакомились в то время и тепло общаемся до сих пор — теперь у него ресторан в Москве, и, когда я бываю в столице, всегда с удовольствием выступаю там. Тогда же Медяник выкупил убыточный ресторан «Голубая лагуна», перестроил его и назвал «Северный» в честь своего кумира и учителя — «короля блатной песни» Аркадия Северного. Заведение быстро стало популярным из-за отличной кухни и самого хозяина, который здорово пел любой репертуар.
Однажды, в тот памятный 1993 год, я заканчивал работу в «Арбате», когда в дверях появился гонец от Славы: «Миша, в «Северном» ужинает Алла Борисовна Пугачева и приглашает тебя присоединиться к своей компании».
Не успел отзвучать последний аккорд, а я уже направлялся к дорогой гостье.
Зал был забит под самую завязку: привлеченные громким именем, в «Северный» сбежались, наверное, все жители Брайтона. Алла Борисовна заканчивала гастроли по Штатам и пожелала отметить отъезд про¬щальным банкетом. Вместе с ней были продюсер Юрий Айзеншпис, певец Александр Кальянов и ее верная многолетняя помощница Люся. Было видно, что Примадонна устала и излишнего внимания не хочет, — звездную компанию усадили в уголке, подальше от пристальных, любопытных глаз.
После трапезы Алла Борисовна слегка оттаяла и повеселела — в этот момент и появился я. Лично знакомы мы не были, но ранее через общих друзей я передавал для нее в подарок свои кассеты. Подошел, поздоровался и решил для Аллы спеть — взял аккордеон и по просьбе Примадонны запел «Темную ночь». Стоило отзвучать мелодии, Алла поднялась и сказала: «Я хочу выпить за Мишу Гулько! Его песни помогали мне в самый лихой момент — когда было тяжело, они лечили мою душу. Здесь он у вас «на каждый день», вы к нему попривыкли, а я хочу выпить за него стоя!».
Такие слова из уст великой певицы были для меня неожиданны и очень приятны — вместе мы поднялись на сцену, я заиграл, а Алла запела попурри из своих шлягеров «Лето», «Айсберг», «Все могут короли»...
Потом снова пел я, а Пугачева сама держала передо мной микрофон: в общем, погуляли мы от души.
Весь вечер я краем глаза замечал, что Алла что-то на салфетке пишет, а когда пришла пора расходиться, она протянула мне листок со стихами. Это были строчки песни, которую я назвал «Подаренное танго» — впоследствии она вошла в мой альбом «New York — Москва». В углу Алла Борисовна надписала: «Мишеньке. На удачу».
Я далеко не фантик,
Я без конфеток рос.
Что ж я тащусь на бантик
В джунглях твоих волос?
Рогом уперся в землю,
Сосуды свои расширяя,
По рюмке вливаю зелье,
По капле любовь теряю.
Губы пощады просят.
Черные ночи и дни.
Где ж тебя черти носят?
Если, конечно, они.
Лодку мою без весел
Гонит вниз по теченью.
Скоро пригонит в осень -
Стало быть, в ожесточенье...
Из лоскутков злой доли
Знамя себе скрою,
Выйду с ним в чисто поле,
Сгину в родном краю!
Утром Примадонна улетала домой — я взял инструмент и вместе с Кальяновым, который оставался по своим делам в Штатах, поехал в аэропорт имени Кеннеди ее провожать. До самой таможни, где проход разрешен уже только пассажирам, я шел за Аллой и от всей души играл на аккордеоне «Миллион, миллион, миллион алых роз...».
Неделей или двумя позже я вновь оказался в «Северном» как гость — за столом мы сидели втроем: я, Слава Медяник и Александр Кальянов, и всю дорогу к Саше очень назойливо лез знакомиться какой-то посетитель. Было видно, что он неадекватен и находится под воздействием наркотиков, а охраны почему-то не было.
Медяник попытался уладить ситуацию мирно, но «клиент» ничего не соображал — мозг, видно, был полностью одурманен, а когда вышел с этим отморозком в холл, оттуда вдруг зазвучали выстрелы.
Видя, как развиваются события и что с минуты на минуту прибудет полиция, я вывел Кальянова через кухню на улицу, а позже узнал, что «нарком» в тот момент, когда Слава повернулся к нему спиной, вынул пистолет и стал целиться ему в спину. К счастью, это заметил швейцар и успел сбить руку, но пять пуль попали Медянику в ногу.
Потом мы навещали его в госпитале... Неприятная, конечно, вышла история, но 90-е были не только в России — отголоски лихих нравов докатывались и до берегов Атлантики».

«ДА, Я МОГ БЫ ИМЕТЬ В МОСКВЕ И КВАРТИРУ, И ВСЕ, ЧТО УГОДНО, НО УЕЗЖАЮ ТОЛЬКО ДВА РАЗА — ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ: И ОТ ЖЕН, И С РАБОТЫ, И ИЗ СТРАНЫ...»
— В жанре городского романса вы стали одним из лучших, вас называют патриархом русского шансона...
— ...крестным отцом даже обозвали, причем со сцены — ужас!
— Первый ваш диск назывался «Синее небо России», и он уже классика...
— На «Горбушке», знаешь, сколько стоит? 500.
— Долларов?
— Конечно! У меня ящик был — 25 этих дисков, и кто-то их по 100 за штуку забрал, а потом я узнал, что их больше нет.
— Начиная с 89-го года в Советский Союз один за другим потянулись ваши коллеги, которые здесь, в Нью-Йорке, в русских ресторанах тоже пользовались популярностью. Первой ласточкой был Вилли Токарев, за ним Михаил Шуфутинский приехал, потом Люба Успенская, а какие с ними у вас отношения?
— Вот как с тобой — нормальные, и даже не творческие, а просто человеческие, поскольку делить нам нечего, я радуюсь их успехам и знаю, как им в этой дорогущей Москве нелегко.
— Встречаетесь с ними всегда с радостью?
— Как правило, происходит все очень быстро — пересекаемся в основном на одной площадке. Вот, например, работал я корпоратив в центре Москвы, мне уже выходить, смотрю — Люба! Подходит, обнимает: «Мишанечка, можно я перед тобой спою? — у меня еще два заказа...». Вот тебе и встреча. Только Люба выступила, Бабкина подходит: «Миша, мне тоже ехать...». — «Да пойте, ради Бога! Я могу открывать концерт, закрывать, могу и на разогреве петь — мне все равно».
С Мишей Шуфутинским в больших залах видимся — в Кремле, в «Олимпийском», а недавно в шикарном концерте, посвященном 50-летию Круга, выступали — в новом зале «Россия» в «Лужниках». Миша к себе приглашал, но не хватает меня: не могу я и отдыхать, и гулять, и общаться, и петь — невозможно это, не успеваю, поэтому встречи наши очень-очень короткие.
— С 93-го вы тоже в Россию, другие страны СНГ ездите...
— О, это очень серьезный был для меня год — меня в качестве почетного гостя Москвы пригласили, на уровне мэрии. Тогда только-только Юрий Михалыч Лужков к власти пришел, и я пел везде — как будто вернулся домой человек, который 13 лет был в командировке.
— На территории бывшего Советского Союза у вас немало друзей — и простых, и высокопоставленных...
— ...и на YouTube, говорят, множес¬т¬во комментариев от поклонников. Сам-то я в интернет не заглядываю...
— Несмотря на то что у вас сто¬ль¬ко доброжелателей, в Россию вы не возвращаетесь — почему?
— Здесь, Дима, мой дом, Америка дала мне гражданство — российского у меня нет. Да, я мог бы иметь в Москве и квартиру, и все, что угодно, но уезжаю только два раза — первый и последний: и от жен, и с работы, и из страны, а бывать в России могу и так — в качестве гастролирующего артис¬та.
Киев — Нью-Йорк — Киев
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
ticklish
Aктивный форумец
<span style='color:#DD6811;'><b>Aктивный форумец</b></span>


Возраст: 72
По гороскопу: Водолей
Пол: Пол:Жен
Зарегистрирован: 02.11.2012
Сообщения: 272



СообщениеДобавлено: 31 Мая 2013 14:41    Заголовок сообщения:
Описание:
Ответить с цитатой




Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
cloud
.:: Супер-Модератор ::.
<span style='color:#A21FA7;'><b>.:: Супер-Модератор ::.</b></span>


Возраст: 70
По гороскопу: Дева
Пол: Пол:Муж
Зарегистрирован: 13.04.2005
Сообщения: 2181
Откуда: Israel


СообщениеДобавлено: 01 Июня 2013 08:29    Заголовок сообщения:
Описание:
Ответить с цитатой

ticklish
Спасибо. Замечательная статья. Я считаю, что Михал Гулько входит в первую десятку среди исполнителей этого жанра. Жму руку Выпьем пива В шляпе

_________________BenZion.Ru_________________

Власть рождает паразитов - да здравствует АНАРХИЯ !!!
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов BenZion | Forum -> Музыкальная беседка Часовой пояс: GMT + 3
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Protected by Anti-Spam ACP
Powered by phpBB © 2005 phpBB Group
Копирование материалов разрешено при указании ссылки на www.benzion.ru © 2005


  Rambler's Top100